Часть 1

Глава 3

- Кажется, клюет, - прошептал Воха, щурясь от заходящего солнца.

Валёк поднял удочку с камня и осторожно подергал. Поплавок ушел под воду. Он замер на секунду и стал потихоньку вытягивать.

- Уж больно легко, - засомневался он, не прекращая тянуть.

На крючке блеснула уклейка. Маленькая, сантиметров восемь, не больше.

- Опять кошке, - разочарованно протянул Валек.

За все время они поймали всего пять мелких рыбешек. С этой — шесть.

- Не выросли, - вздохнул Воха.

- Ты о чем?

— Это ж карьер был, Валёк, ты разве не знаешь? Этой весной его залило – дамба не выдержала. Откачивать бесполезно - там глубина... – Он широко развел руки. - На дне до сих пор экскаватор и бочки с солярой. Решили не трогать.

- Откуда я знаю, что тут у вас было весной? Забыл, что ли, что я киевлянин? Я приехал на каникулы, к бабке, неделю назад.

Валек снял с крючка рыбку, и снова наживил червячка. Поплевал.

- А, может, пойдем? - Сказал Воха. - Только время теряем!

- Не, давай еще полчаса… Я давно не ходил на рыбалку. Вдруг поймаю еще?

Он закинул удочку и уселся на камень.

Удочка у Вохи была магазинная, из бамбука. И поплавок — покупной. Хотя в деревне знал всякий: покупать поплавки в магазине — это деньги на ветер. Взял перо, ободрал опахало — вот тебе поплавок. Режь велосипедный ниппель колечками и продевай под них леску.

- Так говоришь - на дне бочки с соляркой? То-то я думаю, почему на воде пятна? - Протянул Валёк, не сводя глаз с поплавка. – Ну, теперь – ясно. А я-то думал, что деревенские моют машины… Слушай, а откуда тут рыба?

- Так сказал же – речка прорвала дамбу весной, - Воха взял удочку и снова подергал.

Поклевки не было, и он вернул ее обратно на камень.

– Хлопцы ловили, я видел. Мелкая, правда. Но, я так думаю: на следующий год крупная вырастет. Вода до дна – ясен пень - не промерзнет. Глубина – ого-го!

Валёк тоже подергал свою. Поплавок дернулся и вынырнул на поверхность.

- Говоришь – глубоко?

- Метров семьдесят будет. Карьер-то был, знаешь, какой… Гранит на Крещатик возили. И даже - в Москву!

Валек задумался, где на Крещатике, может быть, гранит из этой ямы, сейчас залитой водой.

- Знаешь сколько тут вынуто? Возили целыми днями. А грохот стоял!..

- 70 метров, - вслух размышлял Валёк, — это что? Допустим, десятиэтажка… два с половиной метра этаж. Плюс перекрытие, плюс потолок – это… ну, тридцать метров. Еще крыша. Выходит, двадцать этажей там, внизу?

Воха почесал затылок. С математикой он не дружил. Поэтому некоторое время он морщил лоб, а потом подтвердил.

- Что-то вроде того.

Некоторое время они молчали, представляя под водой высоченную башню, крыша которой покрыта водой. А вокруг плавают рыбы.

Тишину нарушал только стрекот, без которого не бывает украинского лета: цикады, кузнечики, сухая трава. Ни плеска, ни ветерка.

Солнце уже закатилось, и над карьером появилась луна. Низкая и, пока еще, прозрачная, бледная.

Издалека пахнуло - разная вонь в это время являлась неотъемлемой частью того океана, которым мы дышим.

- Темнеет, - парень, разминая, пощелкал костяшками пальцев.

Валёк подергал удилище.

- Здесь торчать бестолку. Ладно. Пошли?

«Как бы Валёк не стал при хлопцах прикалывался: типа – привел, а рыбы и нет ни фига!» - Забеспокоился Воха.

И солидно объяснил киевлянину.

- Жарко, вот клева и нет.

Тот кивнул.

- Ну так как, ты идешь? Или что?

Они осмотрели берег, на котором прорыбачили целых полдня, — не забыли ли что? — и полезли из котлована наверх.

Валёк сел на траву.

- Посидим? – Предложил он, глядя на небо.

Воха положил снасти на землю, достал пачку „Примы“ и присел рядом с ним.

- «Прима» — значит первая, лучшая, - важно сообщил киевлянин.

Воха усмехнулся – на самом деле в этих сигаретах без фильтра лучшей была одна лишь цена.

Валёк без спроса вытянул сигарету из пачки, сунул в рот и придвинулся к Вохе, ожидая, когда он даст прикурить.

- Ты только губы с собой носишь?

Валёк нахмурился.

- Вообще-то я не курю. Просто сейчас захотелось. А тебе жалко, жадоба?

Воха пожал плечами и достал спички.

- Травись – мне-то что.

Некоторое время они молча курили.

Луна потихоньку поднималась к зениту. Её бледный свет, как свет люминесцентной трубки допотопных времен, заливал окрест мертвенным светом.

Издалека донесся нарастающий свист. Он набухал, густел, через минуту перешел в рев, потом к реву добавился треск. Ребята обернулись на звук.

- Ночные полеты, - со знанием дела сообщил Воха.

- Истребители?

- Ага. МиГи с Мокрянки.

- Это как - с речки?

Воха заржал.

- Скажешь тоже! Аэродром тоже так называется.

Два МиГа пронеслись над головами ребят. Они с жадностью следили, как истребители почти отвесно рвались в высь на длинных хвостах из огня.

- Ночью – красиво, - восторженно прокричал Воха. - У них моторы восходовские, - добавил с важностью он. — По два у каждого!

- Вранье! – Уверенно возразил Валёк, который собирался поступать в КИИГА. – Ракетный двигатель без окислителя не может работать! А у них вон какие уши по бокам от пилота.

- Ну не знаю, - обиделся Воха, - нам техники так говорили, когда мы к ним за Массандрой ходили.

- За чем ходили? – не понял Валёк.

С аэродрома снова послышался нарастающий свист – следующая пара МиГов выходила на старт.

- За Массандрой – в МиГах спирта полно. Вот когда ремонтируют - его и сливают. Жёны даже Микояну писали, что мужья на службе спиваются. Но он ответил – если для армии нужно – он зальет в МиГи коньяк!

Небо осветилось — два новых ярких хвоста взмыли вверх.

- А как же они видят, там же темно?

- Не боись – просто отсюда не видно. Там на полосу выезжают четыре ЗиЛа. Из нашей части с Леваневского – там видел, на повороте справа ворота? Ну, вот. Они с прожекторами. И когда МиГи выезжают на старт, им дают команду светить. А как самолеты взлетят – сразу гасят. Маскировка, чтобы не засекли!

- На ЗиЛах?

- А то на чем же – машина века!

Валёк на секунду задумался, осмысливая каламбур. Потом хмыкнул.

- Машина века, сказал? Хорошо!

- Ну да, а чего мучаться-то. Ездит – и ладно. Мы ж не на Западе, чтобы каждый год новую модель выпускать. Барство это, нас недостойное!

- Ты языком-то думай, что мелешь, - Воха враз стал серьезным.

- А я шо? Я ни шо.

Он заторопился, встал, поднял снасти.

- Ладно, пошли, засиделись. А то бабка будет ругаться.

- А ты улов ей отдай!

Они засмеялись и, поглядывая на самолеты, которые то и дело взлетали, двинулись по пыльной дороге на Леваневский поселок.

К краю карьера вышла овца. Бока у нее часто ходили, потому что она еще до обеда отбилась от колхозной отары и с тех пор моталась полдня по жаре. И вот вода – она совсем близко, почти под копытами. Овца ощущает прохладу и влажность под скалой, на которой стоит. Она видит воду, много воды, она вперилась в нее бешеным взглядом. Но спуск вниз не везде есть— берег — камень, осыпь, обрыв. Овца заблеяла тонко и нервно.

Но вдруг – чу. Она дернула ушами и повернулась на звук. Вскоре уже и человек смог бы услышать завыванье мотора. Машина приближалась, над проселком появилось уже зарево фар. Овца испугалась, подпрыгнула и убежала прочь, в кукурузу, поля которой доходили почти вплоть до ставка.

Подкатил ЗиЛ - прожектор.

Из правой дверцы выбрались двое, на них была повседневка – гимнастерки, галифе, сапоги. Пилоток не было, ремни болтались сантиметров на десять внизу живота. Главный закон армии, да и социализма вообще: хоть ты грязный, пьяный и рваный, но на плацу – нужно быть огурцом, хвост держать пистолетом. А когда ты один, со своими – то будь проще, и к тебе люди потянутся.

Солдаты что-то тащили из кабины наружу, но дело шло плохо. Водитель спрыгнул на землю и пошел помогать. В конце концов они выволокли наружу солдата. Он цеплялся руками за все, чего мог схватить, лягался, кусался, брыкался и отчаянно пытался влезть обратно в кабину.

Его стали бить. Старательно, сапогами, по голове, в пах и под ребра. Несчастный скрючился, защищая живот, но все тянулся к машине, словно только в ней он видел возможность спастись.

…В армии свои забавы и правила. Со стороны они выглядят дико. Но чужаков в армии нет - только свои.

Дедовщина расползлась по частям, как плесень по сырому подвалу. Офицеры довольны: дисциплина, строй ровный, уголки одеял аккуратно набиты — а что ночью происходит в казарме, офицерам лучше не знать.

Старики ощутили вкус власти. Новобранцы надо полтора года терпеть, а потом приходила их очередь – и они сами становились хозяевами части. Логика очень простая: я полтора года ходил под дедами — а чем эти лучше меня?

Слабых сразу ломали. Упрямых, гордых, тех, кто не хотел гнуться, гнобили. И у них оставалось всего лишь два выхода: либо ударить так, чтобы больше не трогали, либо повеситься.

Унижение перешло в ритуал. Побои — в привычку. Издевательство в удовольствие…

Сейчас, у ставка, который был недавно карьером, такого строптивого сейчас избивали, а он молча боролся за жизнь.

Но силы совсем не равны - с каждой минутой сопротивление слабло: лежа на земле под пинками солдатских сапог сдачи не дашь. В рот набилась земля, в глаза – грязь, только слышатся хриплые вздохи в промежутках между ударами.

Строптивый затих - его подтащили к краю скалы. Попинали еще — на всякий случай, без ярости и суеты – контроль, для порядка. Вялое тело от ударов переваливалось, словно мешок, голова глухо билась о камни.

- Хватит, - сказал шофер, отдуваясь и оттер пот с лица рукавом.

Двое других пинками перевернули лежащего, чтобы видеть лицо.

- А ну-ка, дай ему пару раз.

Его хлопнули по щекам. Ничего.

- Он готов.

Перекурили. Потом за пазуху набили камней, затянули ремень сверху хэбэ — туго, чтобы камни не выпали. И вниз столкнули, в карьер, в глубину. Тело вошло в воду без плеска - несколько расходящихся кругов и снова тёмная ровная гладь, в которой отражаются звезды.

— Каюк, — сказал один из убийц.

Все смотрели на воду: не появятся ли пузыри, не возникнет ли что-нибудь там, в глубине.

Было тихо.

- Крандец котенку, - наконец согласился водитель.

Потом еще с минуту внимательно смотрел он воду, и наконец успокоился.

— Поехали!

- Отвали, Аслан, дай отдохнуть. - Солдат вытащил помятую пачку «Астры», извлек последнюю сигарету, расправил её, как мог, и потянулся к товарищу за огоньком. – Слушай, а может, мы сами дойдем? Тут ведь рядом.

Его товарищ чиркнул спичкой по коробку, зажал ее в горсть и протянул к сигарете. Солдат шумно выдохнул дым.

— Хрен с вами, гуляйте, — водитель посмотрел на часы. — Но к шести чтоб были в дежурке. Я перед пиздОтой за вас впрягаться не стану. Скажу, что куда-то свалили. Оправдывайтесь сами потом.

И он кивнул на тихую водную гладь.

Водитель залез в кабину, двигатель рыкнул, из выхлопной трубы вылетело сизое облачко, и ЗиЛ запрыгал по ухабам к аэродрому.

Получившие часик свободы солдаты сели на камни и стали курить, передавая сигарету друг другу.

- Довыпендривался, – сплюнул один, кивнув на ставок. – Не мог, московская тварь, жить как все!

- Рот закрой! – Второй ударил в плечо болтуна. – Заткнись! Кто узнает - все на нас свалят. Я в дисбат не хочу!

- Так ничего же и не было! – Пожал плечами второй. – Скажу, в крайнем случае, что был в самоволке. Маринка мне все подтвердит, даже не думай! Я лучше на губе отсижу, если что!

Они подошли к краю, и снова посмотрели на воду.

- Не писай, никто ничего не узнает. Нас не видел никто.

Было тихо вокруг, только трещали цикады. И поверхность ставка была такой гладкой, словно сделали её из стекла…