Часть 1

Внутрисловие

Ну а как называть-то? «Предисловие» бывает, «Послесловие» тоже. А что делать, если надо что-то сказать посреди изложения? «От автора», — скажете вы? Но я же не автор! Я просто ввожу в компьютер данный мне текст и забочусь о свободном к нему доступе. И делаю сайт. Так что, «Внутрисловие», другого у меня выхода нет.

Хочу объяснить большой перерыв в этом выкладывании, отнимающем у меня массу драгоценного времени. Лето же! Сад-огород, теплица, ремонт. Не помню, говорил ли об этом: я в прошлом году купил задешево дом и теперь вот его восстанавливаю. А дело это такое: не успел до зимы, работа застопорится вплоть до весны.

А тут еще и С. Любарский затеял выкладывать исследование по «Мастеру и Маргарите». И я — хоть никогда не писал комментарии — но тут уж не сдержаться не мог. И, кажется, давно уж объяснено, что цветы и томаты растут из навоза. Зачем же нам разбираться, от какой скотины он был взят — от лошади, коровы, птицы или из кучи компоста? Ясно же: писатель — не лошадь сферическая, он такой же, как мы, он живет среди нас. Он видит одно и то же, что мы, только другими глазами.

Какая мне разница, был ли Булгаков на балу в американском посольстве, и что говорила женщина. Он ведь сам, а не женщина, добавил к Дьяволиаде с Пилатом любовную драму. И неважно, откуда он взял, что без лирики не будут читать, главное, что он это сделал! Он, не женщина, не метель за окном. Идеи так дешевы, исполнение дорого. Он менял текст от первого варианта к последнему. А не помер бы — так бы продолжил менять.

И вообще: какое мне дело, писал он роман одиннадцать лет или десять? Может, он его всю жизнь сочинял. Взял вот юношей глыбу, и всю жизнь отбивал с неё лишнее. И вышел роман. Быть может, если не по три издания в год сочинять, а работать, как Иванов над «Явлением», у многих может выйти Роман?..

Короче, из-за Любарского прервался я текст набивать, отвлекся на комментарии. А потом вот что вышло.

Я же шофер. Я вожу по маршрутам автобус. Маршруты одни и те же изо дня в день. Времени свободного у меня куча. Вот я езжу и слушаю книжки.

Как-то раз попалась мне книжка Акунина. Называется что-то вроде «Уходя он сказал…». Там про Шерлочку Холмску и Ватсона, полицейского чина царского времени. И как всегда, у него много накручено… Вещичка его, как всегда, как шкатулочка: продумана супер, собрана дощечка к дощечке, узорчик к узорчику. Но… Чувствуется: человек сочинял. Не увидел, не описал, что увидел, а придумал, выстроил, подогнал, а потом записал. Не «Аристономия», в общем.

Впрочем, это не важно: добротная вещь — дай бог каждому так написать. Проблема в другом.

У Ватсона есть собака. Любимая. Любящая. Пес от него не отходит. Ждет. Не желает расставаться с хозяином. Ватсон тоже не хочет и берет его все время с собой. Но однажды — попадалово, стрельба и бандиты — пес приходит на помощь, выстрел, короткий скулеж, тишина.

У меня сердце замерло. Соображаю: пес ранен, кровь хлещет, надо в госпиталь пулей и пусть его оперирует человеческий врач! Ватсон будет по больнице метаться, искать воду горячую в тазике, карболку и йод. Шерлочка будет стоять у окна, руки скрестит под грудями — видно что-то дедуктит… Собаку перевяжут до носа, может, даже лапу отнимут, и Ватсон будет носить пса на руках…

А вот — фиг! У Шерлочки тяжело помощницу ранили, и дальше о ней все. А Ватсон сразу понял, что пес не живой.

Я думаю: нет! Он ошибся! Просто рана тяжелая. Но он друга спасет! Может, будет без сознания долго, может, пострадал позвоночник, может, он будет задние ноги на тележке возить. Но останется жив! И хрен с ней, с помощницей!

Акунин — убийца, он обоих убил. А Ватсон всего один только раз наутро проснулся в слезах да несколько раз коньячка принял. И всё! Пес, преданный пес, единственный, кого жалко в этой вещичке, был Ватсоном и Акуниным предан.

Это всегда так — по-русски никогда не понять: преданный им или ему преданный, чтобы тот предал его…

Я выключил книжку, глаза застилает туман. Благо: известный маршрут, разглядывать дорогу не надо. Перед мысленным взором у меня Юта стоит…

Понимаю: Акунин и в совести любит копаться, и покрутить сюжет этак и так, чтобы потрясти посильнее читателя. Но я не нахожу оправдания этой смерти. Что бы не задумал Акунин, пес должен был оставаться в живых. И нет такого поворота сюжета, чтобы надо было пса убивать. Джордж Мартин в голове крутится: смерть для интриги, ради внимания читателя. Типа, вот она, жизнь, и против нее не попрешь. А это не жизнь, это живая собака… Он убил просто так…

Я ненавижу Акунина. Я думаю: он кошатник, он убивает собак. Я не хочу слушать книжку. Я думаю: сотру и никогда больше не буду читать. Хрен с ним, с Фандориным, хрен с ней, с историей. Но… аристономия: как же жить без нее? От нее я не готов отказаться. Я расстроен, растерян, я не знаю, как быть.

И в этот момент я вдруг слышу:

— Наконец-то я Вас нашел.

Русская речь. Отмечаю облегчение в голосе. Словно у человека гора рухнула с плеч.

По-русски это нормально. Маршруты не меняются, пассажиры запоминают водителей. Но мне-то сейчас не до них!

Я сглотнул и покосился на голос.

Мужчина. Раньше его можно было бы назвать пожилым, теперь просто взрослым. Пожалуй, помоложе меня. Джинсы, тенниска, короткие волосы. И стоит в проходе у кассы. Глаза довольные, глядит на меня.

Я взял себя в руки. На остановке куча детей с рюкзаками. Их возят в кольдицкий замок, показать, что и как. Там в войну был Oflag для пленных офицеров союзников.

Из-за мужика дети не могут войти. На таймере — опоздание уже четыре минуты.

Я ему говорю:

— Проходите, не стойте.

Он кивнул и пошел по проходу. Дети полезли в автобус, и я снова мог горевать об убитой собаке.

Но едва дверь закрылась, как мужчина вернулся. Руку с перстнем на кассу положил и стоит.

Я убедился, что касса закрыта, и денег ему из нее не достать. Говорю:

— Не стойте, садитесь.

А он:

— Я Вас долго искал. Меня зовут Одоевский.

Одоевский. Мать моя женщина!

— Так это Вы мне в июне написывали?

Он говорит:

— Это я.

— Как же Вы меня вычислили?

Он улыбнулся.

— Все просто. Вы сами писали, что Вы водитель автобуса и живете неподалеку от замка Крибштайн. Я обзвонил все компании, которые здесь имеют маршруты. Стал ездить. Не прошло и двух месяцев, как я Вас нашел.

Я кинул взгляд на него.

— Завидую, что Вам не нужно работать. Так чем же могу?

Он ни секунды не раздумывал. И сообщил:

— Мне нужен Ханох.

Он сказал это так натурально, словно спрашивал, идет ли автобус до OBI.

Я от неожиданности хрюкнул.

— Ханох? А я тут при чем?

— Дайте мне прочесть манускрипт.

Прочесть! Да если б я мог, я бы отдал манускрипт навсегда. Любому, кто захотел бы забрать. И пусть бы его доставали вопросами, почему я так медленно главы выкладываю, да почему не хочу платить за рекламу. Только дудки: текст могу читать только я, другим он не виден. Я пробовал.

— С удовольствием, — отвечаю ему, — а что я бабе скажу?

— Бабе? А, Вы так назвали посланника?

— Какого посланника?

Мужик усмехнулся.

— Баба, которая Вас пригласила в тарелку. Она же посланник.

— Не понял, — нахмурился я.

Мужчина в меня впился глазами.

— Быть не может, — услышал я шепот. — Вы что, правда не поняли? Не знаете, с кем говорили? Вы ангела не узнали?

— Чего?!

— Ну, ангел, по-русски: посланник.

Я внезапно охрип.

— Это же баба!

— Нет, — мужчина покачал головой. — У ангелов пола нет. Они могут в любом виде являться.

Я вылупил глаза на него.

— Осторожно! — забеспокоился он. — Впереди поворот!